Потрепало соколам крылышки. Задумались о соколиной своей судьбе. Шли молча, только время от времени Петраго-Соловаго вопрошал: «А может, до крымцев?» или «А может, до запорожцев?» — чем очень раздражал Ваську. Васька же прикидывал то так, то этак, и все выходило драным наверх: и гнев царский, и потаенная казна… То ли правильного Щура ловить, то ли подставного представить, то ли пусть как получится?

Светало. Васька подбирал с улицы все с себя снятое во время погони. Ничего не пропало, благо разогнали самых отчаянных шишей, бегаючи. «Агарянин», — ругался Мымрин, подняв кафтан без ворота. «Ладно тебе», — ворчал Авдей.

Васька полез от голода в карман — может, пряник остался, но пряника не было, наоборот…

— Штой-то? — ужаснулся он вынутому.

То был небольшенький сверточек бумаги.

— Нам пишут…— неопределенно сказал Авдей.

Перекрестив сверточек от порчи и диавола, Васька развернул его и стал читать:

— «Коблам легавым Овдюшке да Васке и с государем ихним Олешкой бляжьим сыном…»

Сильный удар поверг чтеца во прах.

— Не лай государя, — строго сказал Авдей. — Херь, где матерно.

— Ага, — согласился Васька, лаская убитую щеку. — Тогда и читать нечего будет… Глянь-ко сам!

Соколы стали внимательно изучать охальное щурово писание. Васька иногда не выдерживал и начинал хихикать, но, встретив недоуменный и честный взор Авдея, прекращал.

Конец письма был ужасен. Соколы поняли, что залетели в самые что ни на есть верхи. В последних строках своего письма Иван Щур объявлял себя сыном невинно замученного царевича Димитрия Иоанновича (Григорий Отрепьев тож) и грозил своим неудачливым преследователям всякими телесными мучениями, буде взойдет на трон. А вместо плана, где казна закопана, Щур нарисовал такое, что и сказать страшно: двоеглавый орел, а у того орла… Короче, слово и дело!!!

Соколы кричать почему-то не стали. Кричи не кричи: коли «вор-ызменник» послал списочек с письма во дворец, можно прямо отсюда отправляться в гости к кату Ефимке, привязаться к дыбе и начать подтягиваться. А то можно и прямо на Козье болото идти, на плаху, только самому себе голову рубить несподручно: замах не тот…