В дверь сунулись: дожидаются.

— Проси, проси соколов моих.

Соколов было целых два: Василий Мымрин и Авдей Петраго-Соловаго. Оба служили в приказе по третьему году, разумели грамоте и тайным приказным премудростям, немало повывели уже воровства и измены. Первый сокол, Василий Мымрин, был высок, тонок, волосы на лице срамно убирал бритвой, а глаза у него от природы были мутного цвета, и были те глаза посажены близенько-близенько, и косили друг на друга зрачками, словно бы говоря: эх, кабы не переносье, слились бы мы, глазыньки мутные, в единый циклопов глаз, как в омировом сочинении про хитромудрого Улисса. Петраго же Соловаго Авдей росту был невеликого, зато широк, и руки до полу, и ладони — что добрые сковороды, а личико его все как есть было покрыто рыжим пухом — волос не волос, шерсть не шерсть, глаз же имел густо-черный и пронзительный…

Вот они и пришли, два такие.

— Докладай, — велел Иван (Данило) Полянский.

— Третьего дни, — степенно начал Василий Мымрин, — на свадьбе в Ямской сло-боде у мещанина Абрама Преполовенского мещанин же Евтифей Бохолдин с чаркою сказал: «Был бы здоров государь царь и великий князь Алексей Михайлович да я, Евтю-шка, другой».

— И? — спросил Полянский.

— Отдан за приставы, — ответил Петраго-Соловаго и сам продолжал: — На той же мещанина Абрама Преполовенского свадебке вовремя рукобитья между стрельцом Андреем Шапошником да пушкарем Федькой Головачевым стрелец государевым именем пригрозил, а пушкарь казал ему кукиш и приговаривал: «Вот-де тебе и с государем!»

— Ну и свадьба! — подивился Иван (Данило). — И что же?

— Гости отданы за приставы, — сказал Василий Мымрин. — А когда за приставы брали, смоленский мещанин Ширшов кричал и врал: есть-де и на великого государя виселица…

— Нишкни! — испугался Иван (Данило). — Помягше излагай!