— А более ничего нет?

— Да и не знаю, государь, стоит ли сказывать…

— Сказывай, сказывай.

— Князя Одоевского человек Левка Сергеев, коновал, давал твоему дворовому человеку Ромашке Серебрянину сосать хмелевую шишку, завернув в плат…

— Ет-то зачем?

— Чтобы ему запретить от питья… Ведовство ли то?

Алексей Михайлович покривился и сплюнул.

— Эх, Иван, Иван, Данило то есть. Может, еще хуже всякого злого ведовства и наговора. Ежели он сегодня одному от питья запретит, завтра другому, а там и пойдет — народишко пить перестанет! Кабаки закрывать прикажешь?

— Понял, государь! Польский заговор искать надо!

— Опять ты — дурак. Просто всякими сысками накрепко сыскать, тот плат с хмелем давал пить не для порчи ль? И судить как ведуна, понял?

Государь обвел палату кроткими глазками. Соколы его, Авдей да Василий, преданно таращились.

— Голубяточки, — ласково сказал государь. — Вы мне кого к пасхе пред-ставить обещались, изловивши? Запамятовали?

Мымрин и Авдей похолодели. Прошлой зимой, чтобы как-нибудь отбояриться от дел, они сказались изловить пресловутого своего Ивана Щура и на нем спросить все неспрошенные дела. Щура они никакого не ловили и надеялись, что государь даже имечко это забудет. Не забыл.

— По весне, государь, — начал врать Мымрин, — в городе Вышний Волочок нашли мертвый труп. И того Вышнего Волочка люди признали трупец тот за Ивана Щура, своими же шишами до смерти побитого…

— Э-эх, — со стоном сказал государь и больно ткнул Мымрина ладошкой в безволосое лицо. — Вышний Волочок… Брехал бы уж про Енисейский острог — чего там, Алексей Михайлович все стерпит… Да на Москве он, Иван-то Щур! На Москве! Письмецо поносное мне подметнул! Эх, вы-вы! Хлебоясть!

Иван (Данило) Полянский прятал в рукаве залитое чернилами письмо о лондонском деле, но руки у него от страха задрожали, и свиточек выпорхнул…