Дорога шла мимо питейного заведения. Дверь отворилась, и наружу вышел вовсе голый (благо лето) человек при нательном кресте. Человека ждала жена, или кто там она ему, дала рядно — завернуться и повела по улице…

В заведениях соколов наших сильно уважали: летось они отдали за приставы кабацкого голову Ивана Шилова, как тот Иван Шилов, вышибая их из кабака, приговаривал: государево, мол, кабацкое дело. Соколы крикнули «слово и дело» и показали на бедного Шилова, что говорил он «государево дело — кабацкое», намекая на известную склонность Алексея Михайловича, или Аз Мыслете, как называли его промеж собой для краткости и секретности друзья.

Народишку в кружале было изрядно, да только для них-то всегда находилось местечко. Душно было. От стрелецкого напитка соколы успокоились, перестали вспоминать пере-житое (Мымрин даже забыл, что ему было ткнуто в лицо царскою ладошкой) и не торо-пясь, обстоятельно, стали обсуждать свою беду. Под конец первой четверти оба уразу-мели, что поймать вора им не под силу, а посему не следует и затеваться ловить, а надо найти человека, подходящего под щуровские приметы: «ростом невелик, кренаст, глаза кары, волосы-голова руса, борода светло-руса, кругла, невелика; платье на нем: шубенка баранья нагольна, шапка овчинная, выбойчатая, штаны суконные, красные, сапоги теля-тенные, литовские, прямые, скобы серебряные…»

Серебряные скобы особенно смущали Петраго-Соловаго.

— Серебряны…— ворчал он, глядя на худые свои сапожишки. — Я тя, сукина кота, за эти скобы… В геенне сыщу!

— Тихо, Авдей, — уговаривал его Васька. — На что он нам? Нам бы похоженького найти, и ладушки…

— Не, найду. Подумай, эка птица — Иван Щур…

Какое-то мохнатое рыло, сидевшее рядом, вздрогнуло. Потом, и без того незнакомое, перекосилось до полной неузнаваемости и молвило: