Огромная Авдеева ладонь зажала все мохнатое рыло.

— Успеется на спрос, успеется, — сказал Мымрин. — Ты сказывай, где вора видел днями?

Соколы мигом протрезвели: во-первых, узрели в Никифоровом бедстве свое чаемое будущее, во-вторых, запахло деньгами немалыми…

— Вор три года с Москвы не сходит. И не уйдет, покуда клад не возьмет, а невемо что ему мешает… Сила в нем нелюдская: чепи рвет, ровно куделечку. Боюсь я его, шиша… Истинный сатана: я за ем слежу, слежу… Он видит! Все он видит, про все понимает. Я за стрельцы кинусь — он смеяться ну… Хвать-мать — нету его. Третьеводни на улице ветрел — говорит, разговор есть… Я бы сам в приказ сдался — Ефимки тоже боюсь…

В умной голове Мымрина созрел план. Все свои интересы наблюдут — Аз Мыслете спокоен, соколы богаты…

— Завтра я его встренуть должен в кружале на Арбате…

…Возвращались поздно. Мымрин поделился хитрым планом с Авдеем, Авдей одобрял.

— И, словом, клад возьмем, а потом самого Ивашку. Государь сказывал: живого или мертвого представить. Можно и мертвого. Мертвый, он про клады не больно-то помнит…

— А Никишка Дурной? — затревожился Петраго-Соловаго.

— А ручки тебе на что господом дадены? — поинтересовался Мымрин.

ГЛАВА 3

Васька Мымрин с молодых ногтей был смышлен гораздо. То одно придумает, а то совсем другое что-нибудь. За смышленость его и переверстали из писарей в подьячие. Выдумал в те поры Васька тайное письмо: вроде и не написано ничего, а кому надо — прочтет. Вообще Васька непозволительно много думал. Ладно, что думал о государевом благе. А если бы о воровстве и смуте помышлял? Страшно представить, что натворил бы тот Васька Мымрин, будь он вором и шишом. Но вором и шишом он не стал, потому что его крепко пороли в детстве. А когда в детстве человека крепко порют, он неволею заду-мается: ежели меня за такую малость этак взгрели, так что же за воровство и татьбу поло-жено?