Вид и запах этой комнаты до сих пор преследовали Коглена. Дом пустовал уже много лет. Он был таким старым, что каменные плиты пола на первом этаже давным-давно раскрошились, и поверх них положили широкие растрескавшиеся доски, которые сами уже успели износиться. В ступенях, ведущих на второй этаж, ноги бесчисленных поколений жильцов вытоптали углубления. В доме жили запахи. Жила плесень. Жила беспросветная нищета и следы запустения, которое длилось, казалось, тысячу лет. Жила паутина и грязь. Там можно было найти все признаки упадка, и все же каменные притолоки покрывал резной узор, сделанный в те времена, когда рабочие были ремесленниками и потому отчасти выполняли работу художников. А в одном месте на восточной стене штукатурка была сырой. Размытое квадратное пятно размером полтора на полтора фута, примерно в ярде над полом, влажно поблескивало.

Коглен нахмурился, и это не ускользнуло от проницательного взгляда Галиля.

— В комнате ничего нет. Она пуста. Никакого «устройства», обещанного книгой Дюваля.

Галиль заметил мягко:

— Книга была написана в двенадцатом столетии. Неужели вы ожидали найти что-нибудь в этой комнате, спустя столько лет, после стольких ограблений… После двадцати поколений людей, которые жили в ней?

— Я руководствовался лишь книгой Дюваля, — с некоторой иронией ответил Коглен.

— Вы думали о том влажном пятне, да?

— Я не понимаю, откуда оно, — признался Коглен. — Оно… странное. Холодное.

— Возможно, это и есть то самое устройство, — сказал Галиль. И добавил с легким укором: — После того как вы уехали, я ощупал его — по вашему примеру. И едва не отморозил себе руки. Потом я накрыл это пятно одеялом, и на нем образовался иней!