Володька притащил свою гордость я предмет всеобщей зависти усть-уртских охотников: скорострельный охотничий «манюфранс» — изящный, легкий, с полупрозрачным прикладом из какого-то пластика. В день восемнадцатилетия его подарил Володьке Трумин, сам заядлый охотник, купивший ружье во время не то конгресса, не то симпозиума в Лионе и потом два года сберегавший для этого случая.

— Смотрите! — Володька показал пальцем на какую-то точку в зеленом небе «дива». — Видите, птица не птица — летает что-то такое, птеродактиль тамошний?

Приглядевшись, мы убедились, что это не просто точка, а крохотный черный треугольник, по-орлиному пишущий в небе круги. Володька вскинул ружье, прицелился. Грохнуло. Полет треугольничка словно сломался, на мгновенье он замер, а потом наискось скользнул вниз. Володька опустил ружье.

— Ну что, Лешенька? Мираж? Галлюцинация? Диапозитив?

Лешка смолчал.

— Н-да, диво!.. — раздраженно проворчал Толя. И вдруг мы вздрогнули от Наташиного истошного:

— Чок! Чок!

То ли, пошевелив наружными извилинами, Чок решил принести добычу хозяину, то ли ему просто захотелось рассмотреть поближе, что там такое, — трудно сказать. По словам Наташи, он легко, одним прыжком проскочил между соснами туда, в экран, в картину, в «диво», на миг остановился обалдело и помчался вперед, оставляя на песке ямки следов.

— Чок! — заорал Володька. — Чок! — Он пронзительно засвистел, но Чок игнорировал все наши призывы. Характерец у него всегда был более чем самостоятельный…

В какой момент Володька ринулся вслед за ним, я не заметил — только услышал сдавленное Лешкино: «Стой, кретин!», а потом меня сшибло, и мы оказались на земле — все трое: Лешка, Володька и я.