«Он и говорит моими словами. И действует, как я. Тот же подход. Но во много раз быстрее. Ну что же, мощность и надежность системы. Если бы у меня был такой мозг, быстрота мышления и все прочее, я бы, пожалуй, тоже не тратил зря времени». Спросил:

— Интересная работенка?

— Работенка, что надо, — ответил сигом. Видно было, что ему очень приятно говорить о своей работе с понимающим человеком. — А потом я сделаю обобщение для группы планет с обилием песков.

— Да, да, именно так я и хотел бы поступить.

— Но главное не в песках, а в оси вращения планеты и давлении. Вот формулы.

Павел Юрьевич смотрел на формулы, вспыхивающие на стене, и думал: «Да, в нем останется мой метод работы, память, специфика решения проблем. А может быть, и что-то большее. Но что я такое? Вот это немощное, умирающее тело или опыт, записанный в нервных клетках? Когда я лишаюсь сознания, тело живет, но то лишь тело, а не Павел Юрьевич Кадецкий — личность, ученый, человек. Значит, мое «я» исчезает, как только становится невозможным извлечь сведения, записанные в сером веществе мозга. Но их можно записать и в мозгу сигома. Значит ли это перенести в него мое «я»?

Формулы вспыхивали и гасли, понятные им обоим, как буквы родного алфавита. Точно так описывал бы залегание пластов и Павел Юрьевич. Правда, проделать подобную работу он не мог бы и за триста лет.

Ученый разволновался, стало труднее дышать. «Ни в коем случае не волноваться», — приказывал врач. Чепуха! Зачем тогда жить?

Экран погас. Павел Юрьевич смотрел на сигома, на его прекрасное нестареющее лицо: «Чего же я еще жду? Чтобы в нем остался весь я? С моими заботами и огорчениями? Но это невозможно. Да и нужно ли?»

Он приподнялся на локтях, чтобы вдохнуть побольше воздуха, — и не смог.