Омейокан

Я уже здесь. «И значит, существую?» — спросил себя мой дух.

Ты здесь. «И значит, я такой, каким возник?»

Вне времени и вне пространства, там, где в кромешной тьме и дикой круговерти сгущается таинственная бесконечность в непостижимо малое; там, где неведомое двуобразие становится Единым миром; там, где Тлокэ Науаке

И солнца были созданы.

И перья были созданы.

И тигры были созданы.

И песни были созданы.

Страдание и кровь явились вместе.

«Я то, что есть», — сказало Слово.

«Я знаю, что я есть», — сказал и человек.

Он вырвался из рук Творца и с той поры живет сам по себе.

Ёальи Эекатль!

Ночь и Ветер!

Ночь непроглядная, бурун и ветер его на берег бросили

Нагой, забывший все, что было ранее, лежал он на песке. Лишь в глубине сознания мерцала слабо мысль звездой далекой. Хаос и мрак царили в нем. Снаружи — буря, грохот волн.

Дня нового несмелые лучи и тишь ласкали тело, что на берег прибоем выброшено было. Немногое о родине ему напоминало: солнце, что так же утром свет дарило, и крестовина четырех ветров, к которой был привязан. Плот с крестом несли его по морю сквозь рев бушующей стихии к этой неведомой земле, что вдруг явилась из воды средь бури и средь ночи.

Наг, немощен, забывший все. Одно желанье — выжить. Жить вопреки всему. На том осмысленность кончалась, но ощущенья были: страх одиночества и смертная тоска.

«Я жив еще? » — себя успел спросить, когда прибрежная гряда камней его вспорола болью. Сил не было, сознание мутилось. Вот и погасла мысль, осталось тусклое жужжанье, похожее на смерть, а окровавленные губы солью песчаной обжигало.

Он лежал у моря, как вековой валун, покрытый чешуей белесой пены. Он словно слился с берегом, с землею. Новый день уже оделся в солнце, а оно явилось тоже из-за моря и разбудило птиц и песни. День новый песнями звенел, цветился перьями. Щебечущие птицы, тишь изгоняя, прыгали по спутанной и мокрой бороде, по телу, по кресту, но к жизни неподвижного не пробудили.