— Пусть будет так, — ответствовали старцы. — Но ты один не уходи. Тебе прислужник нужен, сотоварищ. Возьми с собой Акатля в путь.
— И я пойду со Змеем, — слезно просился мальчик, ранивший пришельца палкой на берегу у моря.
— В добрый час, иди с ним, Татле, если он захочет взять тебя, — кивнули старцы.
— Пусть, — согласился человек. — Он мне поможет кровью смыть прегрешение. Он кровь мою уже пролил однажды.
Так начался их путь на плоскогорье, в Анауак
— Вы называете меня Кецалькоатль. Отныне и навеки я буду зваться так. Кецалькоатль. Я — Кецалькоатль. Змей Пернатый. Дано мне ползать и летать. Земля и ветер, грязь и небо. Я пал, но поднимусь. Таким меня узнают. И таким запомнят. Я — Кецалькоатль.
— Оставь нам знак и память о себе, — просил народ.
Кецалькоатль воткнул крест в землю и сказал:
— Вот Древо истинное всей Вселенной.
И с Татле и Акатлем он покинул, больше не проронив ни слова, удивленных и молчаливых, исполненных благоговения людей, глядевших долго ему вслед.
— Да, странное он существо. Ждать перемен великих. Еще наплачется народ Анауака, — задумчиво проговорил старейший. — Он взбудоражит всех. Он станет радостью и горем всех людей в горах, в долине Анауака. Пришел, богов разбил. Взамен оставил дерево сухое, пять мертвецов, слова, которых мы не понимаем, и всполошил сердца. Да, станет наш народ другим отныне!
Два дня он шел — босой и в рот не брал ни крошки. Коль скоро замечал, что Татле выбился из сил, сажал его себе на плечи. Два дня не говорил ни слова и все шагал, шагал, шагал — он околдован был своим ритмичным шагом. Так в исступление впадали раньше, еще не зная ритма танцев, поддаваясь безыскусному и колдовскому ритму: раз-два, раз-два, раз-два. Так бесконечный мерный ход завладевает телом, сердцем, голову опустошает и велит все позабыть: раз-два, раз-два. Шагами мерить землю, гладить землю и ощущать ее тяжелый зов. Шагать, шагать, шагать. А солнце сзади, солнце сверху или впереди. Шагать, шагать, шагать. Ночами при луне, в тиши, среди дурманных ароматов и в упоенье ритмом — раз и два, — что сплачивает тесно землю и людей в бесконечности перед округлым горизонтом, всегда куда-то вдаль бегущим.