— Боже милостивый, — воскликнул Дэйн, — да эта планета переболела оспой!

Хотя диск-переводчик едва ли четко передал Аратаку смысл этих слов, но тот засмеялся и присоединился к Дэйну, смотревшему через иллюминатор.

— Да, поверхность пострадала, словно от атаки каких-то насекомых, прокомментировал он. — Действительно, вид такой, как у планеты, подвергшейся бомбардировке метеоритами, будто у нее нет атмосферы, где эти камешки сгорали бы. Это загадка, мой друг, которую я не могу разгадать, но Божественное Яйцо справедливо замечает, что, если бы мы понимали природу всех вещей и для разума не осталось бы тайн, мы все умерли бы от скуки или погрузились в наши болота, оставив на поверхности лишь ноздри, ничего не имея для размышления, но лишь тупея от собственного знания.

— Похоже, у Божественного Яйца есть замечания на все случаи жизни, пробормотал Дэйн, но чуткие уши Аратака уловили его слова.

И он сказал тем самым чересчур вежливым тоном, каким говорил, когда сердился:

— Дело философа — размышлять о жизни, в которой у нас, занятых практическими делами, нет времени на это.

— Я высказался неосторожно, — признал Марш. — Но я бы сказал, что мудрость Божественного Яйца скорее соответствует древнему почтенному старцу, нежели такой эмбриональной форме.

— Божественное Яйцо, — заметил Аратак, — было выбрано в течение многих тысячелетий как совершеннейшая из форм среди всех существ, созданных в бесконечном божественном разнообразии. И это говорит, — добавил он с подчеркнутым сарказмом, — о такой безграничной и всеохватывающей мудрости Создателя всего, что он мог себе представить и грядущую разумность обезьяноподобных — ведь по одним ему известным причинам он создавал только то, что было достойно его божественности.