Почти как начало кукольного представления. Да, именно так я себе это представляю. Занавес раскрылся, и мы оказались перед огромной дверью. Старик поднял медный молоток и один, два, три раза обрушил его на железную пластину, резонирующую под его ударами. И потом раздался голос - не из дверей, а сзади, оттуда, откуда мы пришли.

- Отец, пожалуйста, - молила женщина. Я обернулся, чтобы посмотреть на говорящую, но снова пошел снег, кружевная завеса, цеплявшаяся к ресницам и покрывавшая рукава. Не могу вспомнить, чтобы я кого-нибудь увидел. Конечно, я не пытался вырваться от этого старика и не звал мать. Вместо этого я стоял, наблюдая, и слышал стук сапог в доме и скрип отодвигаемого засова.

Она позвала в последний раз. Я все еще отчетливо слышу ее слова и отчаяние в голосе, который теперь показался бы мне молодым.

- Отец, пожалуйста, я умоляю! - Рука, державшая меня, задрожала - от ярости или от чего-то другого, я этого никогда не узнаю. С быстротой, с какой черный ворон хватает ломоть упавшего хлеба, старик наклонился и поднял кусок грязного льда. Не говоря ни слова, он с яростью швырнул его в темноту, и я съежился от страха. Я не помню ни крика, ни звука удара. В моей памяти осталось лишь то, как двери распахнулись наружу и старик поспешно отступил, волоча меня за собой.

И это все. Человек, открывший дверь, не был слугой, как я мог бы вообразить, если бы только слышал эту историю. Нет, моя память сохранила солдата, слегка поседевшего и с животом, затвердевшим скорее от жира, чем от большого количества натренированных мышц, а не вышколенного слугу. Он оглядел с ног до головы меня и старика с привычной солдатской подозрительностью и молча стоял, ожидая, что мы изложим наше дело.

Думаю, это немного смутило старика, но вызвало не страх, а злобу, потому что он бросил мою руку, схватил меня за шиворот и протянул вперед, как щенка, которого предлагают новому владельцу.

- Я принес мальчишку вам, - прохрипел он.