А я взял зачем-то эту книжку и перечитал ее.
— Данила, послушай! — позвал я своего друга. — Ты же полностью переврал всю вторую половину текста!
Данила появился в дверном проеме, смерил меня взглядом и честно признался:
— Да, переврал. Так правильнее. Сказав это, он уже собрался снова уйти к себе, но задержался. — Знаешь, я думаю, что мы уже начали искать третью скрижаль
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Аня сидела в первом ряду партера и, не отрываясь, смотрела на сцену.
Рисунок завораживающего танца то двоился, а то и вовсе плыл перед ее глазами — два соленых озерца, окаймленные изогнутыми ресницами, словно линзы, играли со светом рамп и прожекторов.
Нет, Аня плакала не от умиления и не от восторга.
Она плакала, потому что ощущала нестерпимую боль.
На сцене был Он… Максим. Три года назад она была просто поклонницей его таланта, потом — ученицей, а еще через год счастливой любовницей. Теперь, на протяжении уже нескольких месяцев, она выполняет роль его сиделки.
Врачи запретили ему танцевать. Смешно.
Он умрет на сцене и будет счастлив…
* * *Максиму казалось, что он не танцует, а продирается сквозь толщу воды. Ноги ныли, словно налитые свинцом. Тяжелые грузы, казалось, были привязаны к его рукам. Каждое движение давалось ему с усилием и причиняло нестерпимую боль.
Глаза Максима почти ослепли и слезились. Он двигался по сцене, ориентируясь только по свету. Сцена — освещенное пространство, за краем сцены начинается темнота — там зал. Он не должен пересекать границу света и тьмы.
Музыка звучала странно, как будто бы протяжный механизм стал зажевывать пленку. Ритм приходилось держать по внутреннему чутью, но тело все равно запаздывало, не выдерживало, сопротивлялось.
Стопы из сложного инструмента — пятки, носки, подъем — превратились в обрубки-неваляшки. Держать равновесие становилось все сложнее и сложнее, Максим нелепо балансировал, двигаясь по абсолютно ровной поверхности сцены.