Рим ликовал: «Хлеба и зрелищ!»

Сенатор Секст подкупил охрану и, в нарушение строгого запрета на посещение Максимилиана, встретился со своим другом, Максимилиан, — вскричал Секст, едва двери темницы за ним закрылись, — черная тень легла над Римом! Боги отвернулись от нас! Это какое-то проклятье! Все сошли с ума!

— Секст, дружище! — Максимилиан обнял его с нежностью. — Ну что ты такое говоришь? Успокойся. Чтобы сойти с ума, нужно, чтобы он был. Ни император, ни народ этой безделушкой пока не обзавелись. Так что ты все преувеличиваешь.

— Максимилиан, ты еще способен шутить!

— Секст в отчаянии сел на каменный выступ возле окна. — Рим сгорел, казна опустошена безмерными тратами, сенат находится в панике, ожидая репрессий, народ и вовсе обезумел. Скоро христианами будут считать даже тех, кто когда-либо встречался с ними глазами! А ты все шутишь!

— «Терпящие бедствия и страдания, гонения и нищету наследуют Царствие Небесное!»

— Максимилиан процитировал слова апостола Петра и улыбнулся.

— Ну, право! — Секст поднял глаза на Максимилиана и не смог сдержать улыбки.

Максимилиан излучал такое внутреннее спокойствие, что Сексту стало даже как-то неловко за свое паническое настроение. Секст любил Максимилиана и считал его своим учителем. Поэтому, с тех пор как Нерон приговорил Максимилиана к смерти, Секст не находил себе места.

Уже на протяжении двух недель Секст разрабатывал планы спасения Максимилиана. Ждать милости от Нерона не приходилось. Впрочем, Максимилиан бы ее и не принял. Поэтому оставался только побег. Но Секст смог выторговать у охранников только эту встречу. Умирать богатым никому не хотелось.