Максимилиан узнал в этом крике голос сенатора Катона. Узник закончил свою речь и запел гимн во славу своего Бога:
Господь, умирая, во славе воскрес! Спустя мгновение к пению Катона присоединились сотни, может быть, тысячи голосов. Все огромное пространство тюрьмы наполнилось этим странным, тягучим звуком. Приговоренные к смерти прославляли подвиг Христа и пророчили гибель гонителям Его Церкви.
— Сколько же страдания в этой мольбе… — прошептал Максимилиан.
— Не разговаривать! — охранник, шедший сбоку, ткнул Максимилиана рукоятью меча. — Приказ императора!
Максимилиана ввели в крохотную одиночную камеру. Ее единственное окно, напоминавшее глаз циклопа, выходило прямо на арену амфитеатра. Сенатора усадили в жесткое деревянное кресло и пристегнули к нему множеством узких кожаных ремней.
Панорама поражала воображение и внушала почти животный ужас. Гигантская арена, окруженная многоярусным цилиндрическим корпусом, была погружена во мрак. Казалось, что даже мертвый лунный свет не решается проникнуть во чрево дворца злодеяний.
Вдруг вдалеке, в противоположной части арены, забрезжил свет факелов. Какой-то человек, окруженный группой солдат, шел прямо по направлению к Максимилиану. Издали узнать его было нельзя, но, приближаясь, он постепенно обретал знакомые черты.
— Петроний!
— Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке, Максимилиан, — процедил Петроний сквозь зубы, пристально вглядываясь в окно камеры. — Тебе хорошо видно сцену торжеств?
— Мне тебя благодарить за эту ложу? — спросил Максимилиан.
— Можешь не благодарить, — улыбнулся Петроний. — Не хочу, чтобы ты скучал в ожидании своей смерти, поищи-ка свою истину на этой сцене.
Любимец императора провел рукой, указывая на арену, ложи, трибуны, и его злой раскатистый хохот наполнил гулкое пространство амфитеатра.