Со мной пошла Зина. С того часа, как встретились на танцплощадке, мы расставались лишь на короткое время.

Просыпаясь, я сам торопился на дальнюю, заросшую одуванчиками улицу, к старому, крытому тесом, покосившемуся дому. Завидев меня, Зина выбегала навстречу, открывала калитку…

— Пришел! — удивлялась она, словно и не знала, что я непременно приду…

В библиотеке мне дали второй том Сочинений Гоголя, и я нетерпеливо присел к столу…

Нужное место нашлось сразу, хотя и открыл книгу наугад.

"Обрывистый берег весь оброс бурьяном, и по небольшой лощине между ним и протоком рос высокий тростник, почти в вышину человека… Пробираясь меж тростником, остановились они перед наваленным хворостом и фашинником. Отклонив хворост, нашли они род земляного свода — отверстие, мало чем больше отверстия, бывающего в хлебной печи…" Вход в подземелье был рядом с зарослями камыша, на заросшем бурьяном пустыре, под кучей ненужного хвороста.

Видимо, так же маскировали выходы и вылазы древние псковичи…

Пробежав глазами, я вспомнил, что читал когда-то, еще мальчишкой, совсем иное.

Торопливо принялся листать книгу, в конце ее была первая "миргородская" редакция "Тараса Бульбы".

Снова легко нашлось нужное место. "Татарка, закутавшись крепче в кобеняк, полезла под телегу; небольшой четвероугольник дерну приподнялся, и она ушла в землю… Небольшое отверстие вдруг открылось перед ним и снова захлопнулось…" Описание входа было неправдоподобным; видимо, Гоголю указали на это, и Гоголь узнал точно, какими бывали подземные ходы и выходы…

— Видишь, и у Гоголя не сразу получилось, — сказала в задумчивости Зина. — Нужно идти в древлехранилище, читать старые книги.

— Нет, надо ехать в Синегорье…

Деревни, в которой мы жили в войну, не было. После войны мы поселились в городе, но я часто бывал на родине, неделями жил у одинокой Просы. В доме у Просы лежало мое ружье, хранились вещи, пылился под лавкой чемодан с записями погибшего отца и моими дневниками.