– Ты все тот же, Жадина-говядина, - он назвал его школьным прозвищем.

– И ты все тот же…

Они в общем неплохо относились друг к другу, эти два человека, такие разные, непохожие. Редко с кем Человек разговаривал так охотно и многословно, как с президентом.

– Слава богу, засмеялся, - сказал, отдуваясь, президент. - А я уж думал, ты совсем разучился улыбаться. Вошел, смотрю на тебя: скулы торчат, глаза трагические. С чего бы это?

– С чего? Читаю газеты. - Человек похлопал правой рукой по газетным листам, разбросанным в беспорядке поверх клетчатого пледа. - Не радуют.

– Ты о забастовке?

В городе уж третью неделю бастовали работники порта.

Они протестовали против снижения заработной платы.

– Забастовка что… Такие бывали и раньше. А ты читал в вечернем выпуске обращение первого министра?

Президент не успел еще прочитать.

– Уговаривает. А потом угрожает… Хочет вообще запретить забастовки, стачки. Ввести в действие чрезвычайный закон 1873 года.

– Та-ак. - Президент поднял брови. - Но ведь этот закон никогда не применялся. И потом… он рассчитан на период войны. Опасной изнурительной войны. Может быть введен в действие только вместе с лозунгом “Отечество в опасНОСТИ”.

– Захочет - введет без всякой войны. - Человек поднял глаза на президента. - Ты понимаешь, куда оно идет?

– Да. Я понял еще тогда, у меня на обеде… И как же он их уговаривает быть посмирнее, докеров? Как все это формулируется?

– О, очень изящно. - Человек зашуршал газетными листами. - В обращении к забастовщикам премьер говорит: “Человек смертен. И ему добиваться здесь, на земле, иных, лучших условий существования так же странно, как пленнику ковырять гвоздем толстую каменную ограду, когда открыты ворота”. - Он стиснул широкие челюсти. - Так-то вот, президент. А ты говоришь - Чиппендейл.