Мы ужасно потупели, и нам казалось, что папа просто плохо выспался. Мы подливали и подливали ему кофе - и пытались растормошить разными шуточками-прибауточками.

Я еще помню спросил, отчего сливки стоят дороже, чем молоко.

Папа ответа не знал. Тогда Элиза сказала: "Вот недогадливый, ну разве корове приятно сидеть на такой маленькой бутылочке?"

Мы немножко посмеялись, немножко покатались по полу. Потом Элиза встала, уперла руки в бока и, возвышаясь над папой, ласково пожурила его, словно маленького мальчика.

"Ну и соня! - сказала она. - Ну и соня!"

В это время прибыл доктор Стюарт Роллингз Мотт.

Доктору Мотту уже успели сообщить по телефону о ночных метаморфозах, но это никак не отразилось на его поведении. Он задал свой обычный вопрос: "Как поживаем?"

И тут я произнес первые в присутствии доктора Мотта разумные слова: "Папа никак не просыпается", - сказал я.

Спокойствие доктора Мотта было феноменальным. Он повернулся к нам спиной и стал говорить с нянькой Оветой Купер о ее больной матери.

Отца взбесила невнимательность доктора, плюс к тому, он, наконец, нашел на" ком можно сорвать злость.

"Как долго это продолжалось, доктор? - поинтересовался он. - И давно вам известно, что они не кретины?"

Доктор Мотт посмотрел на часы. "Ровно сорок две минуты", - ответил он.

"Кажется, вас ничто не удивляет", - сказал папа.

Доктор Мотт тщательно взвесил каждое слово, после чего пожал плечами: "Я искренне рад за всех", - сказал он.

Но вид при этом у доктора Мотта был далеко не счастливый. Именно это побудило нас с Элизой быстро соприкоснуться головами. Происходило что-то непонятное. Мы хотели знать, что именно.

Наш гений подсказал нам, что стоит лишь быстренько впасть в кретинизм, как все станет на свои места.

"Бу", - сказала Элиза.

"Ду", - сказал я.

Я принялся дико вращать глазами.

Элиза понесла околесицу.