Мы слышали, как она говорила родителям: "Стоит женщине добиться трех научных степеней и стать во главе Научного центра с ассигнованием в три миллиона ежегодно, как все забывают, что она женщина".

Но как только она оказывалась наедине со мной и Элизой, ее начинала душить паранойя.

"Не вздумайте выкидывать свои слюнявые миллионерские штучки. Со мной этот номер не пройдет", - говорила она.

А разве мы делали что-то плохое?

Власть и деньги нашей семьи доводили ее до полной потери пульса. Мне кажется, она из-за этого даже не замечала нашего уродства.

Для нее мы были еще одной парочкой испорченных богатством детенышей.

"Мне не повезло в жизни, как вам. Я не родилась в рубашке, вдалбливала она в наши головы. - Мы частенько не знали, доведется ли нам завтра набить животы. Но вы-то об этом не имеете понятия".

"Да", - соглашалась Элиза.

"Еще бы", - говорила доктор Кординер.

И тому подобное в том же роде.

Ее терзала паранойя. А особенное раздражение вызывал тот факт, что наши фамилии совпадали. "Я вам не добрая тетушка Корделия, - повторяла она. Не утруждайте свои аристократические умишки. Когда мой дед эмигрировал из Польши, он поменял фамилию Станкович на Свеин", - ее глаза загорались лихорадочным блеском.

Наконец кто-то из нас не выдержал и спросил, из-за чего она бесится.

Она тут же затихла. "Я не бешусь, - сказала она. - Для человека моей профессии просто недопустимо беситься, какая бы ни была тому причина. Однако, разрешите заметить, что заставить человека моего ранга проделать дальний путь в пустыню ради того, чтобы лично провести тесты с двумя детьми, это то же, что попросить Моцарта настроить пианино. Или сказать Эйнштейну, чтобы он подвел баланс в чековой книжке. Я доступно выражаюсь, госпожа Элиза и господин Уилбер, или как там вас еще величать?"