Люцерна была добродушная матрона средних кобыльих лет; после четвертого по счету жеребенка ей уже не удалось вполне восстановить фигуру. Боксер громадное животное, почти двухметрового роста, обладал силой, которая сделала бы честь паре обычных лошадей. Из-за белой полосы, вытянутой вдоль носа, морда его имела глуповатый вид, да он и вправду не блистал разумом, но зато пользовался всеобщим уважением за ровный характер и огромную работоспособность. Вслед за лошадьми пришла Мюриэль - белая коза, а затем Бенджамин - осел. Бенджамин был старше всех животных на ферме и отличался самым скверным характером. Говорил он редко и, к тому же, его замечания довольно-таки отдавали нигилизмом. Он говорил, что, мол, Бог дал ему хвост отгонять мух, но он предпочел бы, чтобы не было ни мух, ни хвоста. Лишь он один среди всех животных фермы никогда не смеялся. Если его спрашивали - почему, он отвечал, что не видит вокруг ничего смешного. И, тем не менее, Боксеру он был предан, хотя скрывал это. Воскресенье обычно они проводили вдвоем - паслись бок о бок и молчали.

Едва обе лошади улеглись, как в амбар приковылял недавно осиротевший выводок утят. Покачиваясь и попискивая, они разыскали место, где на них никто не мог наступить. Люцерна устроила нечто вроде загородки, осторожно согнув свою переднюю ногу, и утята, угнездовавшись там, немедленно уснули. В последнюю минуту в амбар мелкими шажками вошла Молли, глуповатая и хорошенькая белая кобылка, которую мистер Джонс запрягал в свою пролетку. Жуя кусок сахара, она улеглась на видном месте, поигрывая белой гривой, чтобы привлечь общее внимание к вплетенным в нее красным лентам. И самой последней вошла кошка, которая по обыкновению постояла, высматривая наиболее теплое местечко, наконец, втиснулась между Боксером и Люцерной и там, довольно мурлыкая, пролежала до самого конца, пропустив мимо ушей почти всю речь Майора.