– Извольте занять свое место, господин штабс-капитан! – упирая в пьяного офицера жесткий взгляд, процедил тот. – Немедленно!

   Глаза дебошира остановились на мундире Лунева. Он качнулся назад, запоздало прикрывая белый крест с черным якорем на груди — знак 199-го пехотного Кронштадтского полка.

   – Так ведь шпионка же ж, – куда как менее свирепо пробормотал кронштадтец. – Австриячка!

   – Извольте повиноваться! – уже не скрывая раздражения, жестко прикрикнул Лунев. – Австриячка она или же сам кайзер Вильгельм, самосуд чинить вам не подобает!

   Зло ворча под нос, самозваный охотник за шпионками уныло ретировался в свое купе.

   – Ваше высокоблагородие, – взмолился железнодорожник, поднимаясь с пола, – дозвольте, барышня в вашем купе поедет, а то ведь сами видите, неровен час…

   – Да, конечно, – согласно кивнул Лунев, – отчего ж нет? Проходите, сударыня, милости прошу.

   Поезд стучал колесами на стыках, будто слепой, прощупывающий дорогу. Проворчав: «Экая мразь!», – Лунев закрыл дверь, собираясь вновь погрузиться в размышления. Его гостья удобно устроилась напротив на диванчике и, открыв ридикюль, достала зеркальце в серебряной ажурной рамке. Стоило ей войти в купе, по нему сразу разлился аромат ландыша, весьма модный в этом сезоне. От всего ее облика веяло наступающей весной; ожиданием солнца и радости. Платону Аристарховичу захотелось, как в годы службы в гусарах, пройтись гоголем перед хорошенькой девицей, рассказать, как нынче пивал чаи с государем, и тот хвалил его и жал руку. Отогнав от себя мальчишеские мысли, контрразведчик нахмурился и отвернулся к оконному стеклу, стараясь не глядеть на спутницу. Однако та вовсе не была расположена ехать в молчании.

   – Позвольте полюбопытствовать, как зовут моего спасителя? – произнесла она на русском, довольно чисто, но с заметным акцентом.