Достал Виталька, пасынок. Что ни вечер — пьянка, что ни утро — похмелка. Но это еще можно пережить, страшно другое. Опрокинет парень пару стаканов — желает «кулачного общения». На улице можно получить отпор либо попасть на зубы ментам, а дома — раздолье.

Муж матери, то-есть, я, — худой и слабосильный интеллигент, где ему управиться с двадцатипятилетним качком? Вот он и поливал меня сгустками черного мата, вот и размахивал перед носом пудовыми кулачищами.

Маша вертелась-крутилась между мужем и сыном.

С одной стороны, не хотелось ей развала с таким трудом созданной семьи, с другой — страшилась скандалов с пьяным сыном. Войдет в штопор, убьет или поранит, сбежит из дому, свяжется с какой-нибудь бандой. В конце концов, посадят, заведут дело и несколько лет будут раскручивать. Не подтвердятся факты — выпустят, подтвердятся — суд и зона.

Страшно!

Как не крути, — сын. Выходила, подняла его, вкалывала на трех работах…

Виталька наотрез отказался дать согласие на прописку материнского супруга, опасался: войду в силу — выживу из квартиры пьяного пасынка.

Практически я был бомжем. Прописка подмосковная, жил у Маши, как говорится, на птичьих правах. Случись что-нибудь с ней — окажусь на улице, либо в подземном переходе, либо — на вокзале.

Вот я и решился уйти добровольно. Получил пару гонораров — на приличную «двушку» или даже «копейку» не хватило, пришлось податься в коммуналку…

Утро, с которого я начинаю свое повествование, — не буднично-серенькое — окрашено в праздничные тона. Сегодня «полубомжу» исполняется аж сорок лет. С одной стороны, младенческий для мужика возраст, с другой — перевалило через хребет. Теперь покатится вниз. До ямы на кладбище либо топки крематория.

Будильник трудолюбиво отсчитывает минуты, заботливо приговаривает: подремли еще, хозяин, побалдей, полное право сегодня имеешь, в будни наверстаешь потерянное время. От тебя не уйдет.