Его кинуло в пот, и он снял полушубок, свернув, положил на сумку, присел на своё имущество.

"Так что о тёплом ватерклозете можно забыть. И об электричестве, автомобилях и многом, многом другом". — Некоторое время он перебирал предметы и привычки, от которых придётся отказаться. Возможно, навсегда. Список рос так стремительно, забывать следовало столь о многом, что показалось — "Жизнь уже кончилась, жить больше незачем. Не жизнь будет, а сплошные мучения", — сильно способствовали пессимизму не ослабевавшая головная боль и, временами, накатывавшие приступы тошноты.

Будь вокруг люди, может быть, он куда быстрее собрался с силами и мыслями. Но строить из себя крутого мэна было не перед кем, и Аркадий позволил себе даже пустить слезу. Очень стало ему себя, бедненького и разнесчастненького, жалко.

А мог бы сообразить, что углубляться в самокопание и саможаление в подобных условиях весьма рискованно и чревато опасностями, вплоть до фатальных. Но не был он супер-героем, подобно главному действующему лицу любимой альтернативки, "Попытки возврата" Конюшевского. Ему об этом быстро напомнили.

Услышав конский топот, он обернулся и обнаружил трёх всадников менее чем в сотне метров от себя. Они бодро рысили на небольших лошадках, оставляя за собой весьма заметный пылевой хвост. Где, спрашивается, были его уши и мозги?

Посомневавшись — неудобно всё-таки рассматривать людей внаглую, через бинокль, хрен их знает, как отреагируют, колдовством посчитают, стрелами напичкают, расстояние для лучников вполне подходящее — поднял бинокль. И убедился, что самые нехорошие предчувствия начинают сбываться. Рожи у всадников были азиатскими и откровенно бандитскими. А одежда… Опять-таки, хрен знает, как это называется, но к одежде ХХ века их шмотки отношения не имели. Их и тряпками-то вряд ли можно было назвать — сплошная кожа и овчина.