Евгений Афанасьевич Поликарпов навалился на отбойный молоток, и стены подвала затряслись от грохота. Усиленный похмельным состоянием Евгения Афанасьевича, грохот этот громом отозвался в его мозгу, разом раздавив все мысли, которые, подобно червям в гнилом мясе, копошились в глубине его черепа. Поликарпов блаженно оскалился, глядя, как бетонные крошки разлетаются из-под жала отбойника.

Очнулся Евгений Афанасьевич оттого, что Савельев положил ему руку на плечо:

— Афанасьич! Слышь, Афанасьич! Шабашим, обед!

Поликарпов с сожалением отложил отбойник, посмотрел на проделанную в бетонном полу канаву, обнажившую верхнюю часть старинного фундамента, и повернулся к приятелю:

— Звали, что ль, уже?

— Звали. Ты бы хоть перекуры устраивал, пашешь, как зверь, — смотреть страшно.

— Страшно, так не смотри, — буркнул Евгений Афанасьевич. Негнущимися пальцами вытянул из пачки папиросу и, продув и смяв патрон, сунул в угол рта. Прикурил и двинулся за Савельевым на второй этаж ремонтируемого дома, где временно находилась подсобка их бригады.

В голове все еще грохотало, но мысли-подлянки уже начали оживать, зашевелились, оправившись от шока. Мысли о том, что дальше так жить нельзя, надо как-то спасаться, что-то предпринимать. То ли в отпуск проситься, то ли ко врачу идти. Но в отпуск его сейчас никто не пустит, и так в бригаде семь человек осталось, а врач… Осмотрит его врач, выслушает да и отправит куда Макар телят не гонял… Перед глазами Евгения Афанасьевича встало серьезное серое здание с решетками на окнах: длинные полутемные коридоры, хлопающие за спиной двери, лязгающие замки… Евгений Афанасьевич вытер со лба капли холодного пота.