Вид избушка имела нежилой. На заднем дворе, заросшая гигантскими лопухами, темнела покосившаяся низкая, сильно разрушенная ограда и густые заросли высокого кустарника. Сразу под горой, за кустарником, к избушке стеной придвинулся лес, чёрный и молчаливый перед грозой. Даже немного жутковатый...

Осторожно ступая, я поднялся на подгнившее, на каждый мой шаг отзывающееся жалобным протяжным стоном крылечко. Открыл на удивление легко поддавшуюся дверь и, слегка пригнувшись, вошёл.

При свете карманного фонарика мне удалось рассмотреть, что вся избушка состоит из одной комнаты, добрую треть которой занимает большая русская печь, и заботливо уложенные сбоку от неё дрова, сверху которых лежала предусмотрительно приготовленная для растопки берёзовая кора.

Вдоль стен стояло несколько широких скамеек, на одной из них небрежно сваленные лежали овечьи шкуры, и я с радостью подумал, что спать придется не в спальнике на голой земле, а почти с комфортом и в тепле.

В углу пристроилась этажерка, накрытая вязаной салфеткой. Я был очень удивлён, встретив здесь предмет мебели, про который я уже за давностью лет позабыл.

На ней красовался старинный радиоприёмник, я такие только в старых фильмах видел: здоровенный такой ящик. Около тщательно задёрнутого цветастыми занавесками окна стоял самодельный стол, сбитый из толстых досок. Сработанный мощно и грубо, он всем своим видом внушал непоколебимую уверенность в том, что простоит, не пошатнувшись тысячу лет. На столе тускло поблёскивала стеклом лампа "летучая мышь".

Я качнул её, и к моему удивлению в ней забулькало, заплескалось. Открыв лампу и подвернув фитиль, я попробовал поджечь его. Фитиль загорелся! Загорелся на удивление ровным, без копоти, светом.