- Борис Борисович, - Верочка кинула на меня многозначительный взгляд, - вы же хранили "Мартель" для особого торжественного случая.

На слове "особый" она сделала ударение, понятное лишь нам двоим.

- Се ля ви. Вера, -сказал я, - такого коньяка больше в природе нет, но им мы спасли навигацию.

- Приехать к вам вечером?

- Позвони, - сказал я. - Впрочем, не надо, я устал.

Рабочий день давно закончился, а я еще сидел и разбирал бумаги. В принципе они могли подождать до завтра, но я не спешил домой. Работа и только работа заставляла меня забывать обо всем.

В восемь вечера я распахнул балконную дверь. С Камы дул холодный сырой ветер. Мерцали огни на далеком левом берегу, а от пристани медленно отчаливала сияющая люстра, которую почему-то положили на бок - это теплоход "Свердловский комсомолец" уходил в Куйбышев. Хороший был вид на реку из моего кабинета, но через две недели встанет Кама, все заметет, и вообще...

"А вообще все прекрасно", - повторял я себе, возвращаясь домой по пермским пустынным и малоосвещенным улицам.

Я шел пешком, хотя мог взять служебную "разгонку", хотя у меня под домом стоял "жигуленок", правда, с невыправленным крылом - "поцеловал" меня в воскресенье самосвал. Мне было полезно ходить пешком - ведь целый день сижу в прокуренном кабинете. "Все прекрасно, - повторял я, - работа непыльная, номенклатурная, и секретарша Верочка тебе предана". Конечно, я догадывался, что вначале ей это поручили, что не за мои красивые глаза она спит со мной, но с другой стороны, нет в городе Перми женщины, у которой столько настоящей французской косметики, и Верочка это оценила.

Поднявшись на третий этаж - проклятая одышка, надо меньше курить, - я открыл дверь своей квартиры и зажег свет на кухне. Тараканы шуганули со стола.