* * *

Ничего.

* * *

Ничего.

* * *

Ничего, ну, совсем ничего.

* * *

Показалось, что-то есть, да где там. Ничего.

* * *

Нет ничего – и меня тоже.

* * *

Ну, долго еще? Ничего.

* * *

Вроде бы что-то, хотя кто его знает. Нужно сосредоточиться.

* * *

Что-то есть, но очень уж этого мало. При других обстоятельствах я решил бы, что ничего.

* * *

Ледники, голубые и белые. Всё изо льда. Я тоже.

* * *

Красивые эти ледники, вот только бы не было так дьявольски холодно.

* * *

Ледяные иголки и кристаллики снега. Арктика. Льдинки во рту. А в костях? Костный мозг? Какой там мозг – чистый, прозрачный лед. Холодный и жесткий.

* * *

Ледышка – это я. Но что значит «я»? Вот вопрос.

* * *

В жизни не было мне так холодно. Хорошо еще – неизвестно, что значит «мне». Кому это – мне? Леднику? Разве у айсбергов есть дырки?

* * *

Я – парниковая цветная капуста под солнцем. Весна! Все уже тает. Особенно я. Во рту – сосулька или язык.

* * *

Все-таки это язык. Мучат меня, катают, ломают, трут и даже, кажется, бьют. Я укрыт прозрачной пленкой, надо мной – лампы. Вот откуда взялись тот парник и капуста. Бредил, должно быть. Вокруг белым-бело, но это не снег, а стены.

* * *

Меня разморозили. Из благодарности буду вести дневник – сразу, как только смогу удержать перо в окоченевшей руке. В глазах все еще ледяные радуги и ярко-синие вспышки. Холод адский, но понемногу все-таки согреваюсь.

27.VII. Говорят, реанимировали меня три недели. Были какие-то трудности. Пишу, сидя в кровати. Комната днем большая, вечером маленькая. Ухаживают за мной милые девушки в серебристых масках. Некоторые без грудей. То ли в глазах у меня двоится, то ли у главврача две головы. Еда самая обыкновенная – манная каша, яблочный пирог, молоко, овсяные хлопья, бифштекс. Лук чуть-чуть подгорел. Ледники мне уже только снятся, но с постоянством кошмара. Замерзаю, индевею, обледеневаю, весь заснеженный и скрипучий с вечера до утра. Ни грелки, ни компрессы не помогают. Лучше всего спирт перед сном.