И они зашли в лес.

По звериной тропе шагалось легко. Повеселевший Джеймс снова запел. Теперь это была бравая песня о странном лихом Интернационале - бессмысленном и беспощадном:

Гоп-стоп, проклятьем заклеймённый!

Мы подошли из-за угла.

Кипит наш разум возмущённый:

ты много на себя взяла.

Теперь расплачиваться поздно

до основанья, а затем

ты посмотри на эти звёзды:

кто был ничем, тот станет всем.

Это есть самый модный в синагоге отходняк,

с Интернационалом всегда везде ништяк!…

Между тем, над миром сгущались сумерки.

В том смысле, что уже вечерело.

Путники залезли на раскидистый многовековой дуб, где быстро при помощи банальной магии сотворили добротный шалаш. Молли и Джеймс наскоро поснедали, стараясь не дразнить худеющего Харрю. Он ещё в пещере соврал им, что сел на диету. "Ну как, не раздавил, когда садился?" - сострил Барахлоу. К чести Молли, смеялся он один.

Пожелав друг другу отвратительных кошмаров, дети заснули.

В полночь на прогалину перед дубом явился умрун. На мертвяке была старинная военная форма, изрядно посечённая осколками бомбы.

- … Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны. Да, вот он, дуб… - бормотал пришелец. - Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, - наша жизнь кончена!…

Правда, ребята его не услышали: то ли говорил тихо, то ли монолог был и вовсе внутренним…

На другом конце леса из чащи вышли два кентавра. Они долго глядели на безоблачное звёздное небо.

- Что ж, - изрёк один из них через два часа. - Луна-то нынче отливает красным…

- Дурной знак, - стукнул задними копытами его спутник.

- Однозначно.

И они удалились в самую глушь. Большая грустная Луна мерцала холодным серебром. От чуть ущербного её диска вправо сбегала красненькая струйка. Она, конечно, рассеивалась, но зрелище было воистину зловещим…