— Алчных рук здесь хватает, — шепчет старик.

Одиночка кивает.

Из темноты выползают призрачные существа. Медленно, их движения едва уловимы.

Улитки-богомолки!

Женские головы, шеи, плавно переходящие в холодные, слизистые тела — с платками на голове и чёрными католическими глазами — беззвучно сочатся они по холодным камням.

— Они живут одними молитвами, — говорит старик. — Все их видят у дверей церкви, но никто не замечает.

Когда пастор служит мессу, они дремлют в своих углах.

— Мой приход помешал их молитвам? — спрашивает Одиночка.

Старик подходит к нему слева:

— Чьи ноги стоят в живой воде, тот сам молитва! Я знал, что сегодня придёт тот, кто можетвидеть и слышать.

Жёлтые блики, словно блуждающие огоньки, скачут по камням.

— Видите золотые жилы внизу, под плитами? — Лицо старика озаряется.

Одиночка качает головой:

— Так глубоко я не вижу. Или вы о другом?

Старик берёт его за руку и подводит к алтарю.

Безмолвно высится Распятый.

Тихо движутся тени в тёмных нефах за выпуклыми, искусно выкованными решётками призраки монастырских воспитанниц давно забытых времён, которые никогда уже не вернутся, непонятные, жертвенные, как запах ладана.

Слышно шуршание их чёрных шёлковых платьев.

Старик указывает на пол:

— Здесь оно совсем близко, почти на поверхности. Чистое золото, широкий, блестящий поток. Жилы тянутся под площадью к домам. Странно, что люди не наткнулись на них, укладывая мостовую. Я один знаю о золоте уже много лет, но никому ничего не говорил. До сегодняшнего дня. Мне ещё не встречался человек с чистым сердцем.

Какой-то шум! В стеклянном реликварии из костлявой руки Святого Фомы выпало серебряное сердце. Старик не слышит. Он отрешён. Восторженно и неподвижно смотрит вдаль:

— Тем, кто придёт, не нужно будет просить милостыни. Появится храм из чистейшего золота. Паромщик переправит их — в последний раз.