Главарь банды чеченец по кличке Хайлула широко улыбнулся, вытащил из разгрузки нож и, легко перепрыгнув лежавший на его пути большой валун, стал быстро спускаться с насыпи, торопясь прирезать слегка пошевелившегося русского. Его сердце возбуждённо и радостно трепетало. Он воевал давно. Так давно, что почти забыл своё прошлое и прежнее имя. В его сердце, переполненном злобой, не осталось ничего: только неуёмная жажда убийства, поглотившая его душу. Вид крови его пьянил. Он жаждал чужой агонии и смерти, как иссушенный ветрами и солнцем пустынь путник жаждет глотка воды.
"Я убью русских трижды, нет, четырежды. Я умоюсь их кровью. Я порежу всех их на мелкие кусочки и разбросаю по лесу. Их тела будут пожирать шакалы и дикие свиньи, - презрительная ухмылка Хайлулы стала ещё шире. - А этого - живучего я буду резать медленно. Его поросячий визг усладит мой слух, когда я стану вытягивать из него жилы, а потом... - бандит, не в силах подыскать подходящее по его мнению изуверство, в раздумье замедлил шаг. По мучительно напряженному лбу пробежала лишняя морщинка, но она тут же разгладилась, а на губах вновь заиграла довольная улыбка. - Этого русского я, как и прочих, порублю на куски и скормлю свиньям , русским свиньям. Из его мяса сварят плов, которым я накормлю паршивых рабов. Ха, ха, - главарь так же мысленно рассмеялся. Живя как зверь, уже сам став почти зверем, он привык все делать молча. Молча сам с собой вести беседы, молча убивать, молча молиться.