Сотоварищи Сасыга, сгрудившись вокруг неподвижного тела, пытались всяческими способами выяснить причины обморока – окликали, тормошили, щипали, проверяли наличие дыхания и пульса.

– Живой он хоть? – забеспокоился Бадюг, которому на самом деле полагалось бы радоваться любой беде, приключившейся во вражеской стае.

– Дышит, – ответили ему. – Наверное, сердце прихватило. Он в последнее время на сердце жаловался.

– Какое там сердце! – возразил боешник, горстями носивший к Сасыгу воду из лужи. – Посмотрите, у него шишка на лбу набухает! С кулак величиной.

Краткое замешательство, последовавшее за этим замечанием, соответствующим образом трансформировалось в грозный оклик: «Чья работа?», обращенный к соперникам.

– Моя, – не стал отпираться Темняк. – Но я лишь воспользовался своим законным правом на самозащиту.

Заметив, какой гнев вызвало это заявление в стане врагов, он торопливо добавил:

– Принимая во внимание ваши недобрые замыслы, я вынужден продолжить начатое.

На сей раз осколок «хозяйской слезы» угодил в щит, поднятый скорее бессознательно, чем преднамеренно, – «черные» всё ещё не понимали, какое именно оружие против них применяется.

Однако метательный снаряд, застрявший в ячее щита, сразу прояснил многое. Версии о колдовских способностях чужака и о вмешательстве потусторонних сил можно было смело отбросить. А раз так, всё должно было решиться в скоротечном ближнем бою, где щит давал его обладателю решительное преимущество.

Но тут случилось непредвиденное. Очередной осколок, вылетевший из рогатки Темняка, задел «хозяйскую кочергу», продолжавшую парить в воздухе, и та повела себя; словно джинн, вырвавшийся на свободу после долгого заточения в медном кувшине, – завертелась, заплясала, запрыгала, сея вокруг себя если и не смерть, то панику. «Черные», уже приготовившиеся к решительной схватке, кинулись врассыпную, а значит, вновь сделались уязвимыми для рогатки.