Нда... Феню явно не при советской власти изобрели. Данный набор звуков можно было перевести на культурный язык примерно так:

—Mari! Je demande pardon! Вы в своем уме? Извините, сударь, но она вообще еще жива ли? А, так она просто заснула, бедняжка! Грегуар, mon ami! Могу ли я вас попросить сделать мне одолжение и подойти? Что же это вы, уважаемый, не обращаете должного внимания на вашу подопечную даму? Этот monsieur — наш дорогой гость, а такое, прошу прощения, не совсем подобающее для юной леди поведение нашей милой девочки способно испортить настроение кому угодно... Проводите, прошу вас, если вас это не очень затруднит, Мари в дамскую комнату во избежание дальнейших эксцессов. Спасибо, мой друг!

Подошедший к моему столику Гриня ласково улыбнулся нам щербатой улыбой («Ты шо, мурковод, лыбишься, как параша»?

Исполнив свой гражданский долг, моя новая собеседница обворожительно мне улыбнулась, блеснув золотым зубом, и перешла на вполне гражданский язык, учтиво спросив меня:

—Скажите, мосье, вы русский?

—Русский, -кивнул я головой.

—Уй! -восхитилась женщина. -Как же я люблю русских, это такой хороший, такой щедрый народ!

Я поклонился милой даме.

—Вы живете в Варшаве или приезжий?

—Приезжий, сударыня.

—Я так и думала! Вы не похожи на варшавянина. Вы из Петербурга?

—Нет, я из Москвы.

—Из Москвы?! -как бы удивленно улыбнулась она и, тотчас же прильнув к моему уху, прошептала обильно накрашенными алым кармином соблазнительно-пухлыми губками: -Ну, так я уже вам покажу сейчас господина Зильберштейна! Пр-р-р-роти-и-ивный...

Она взяла меня под руку и повела из своего трактира какими-то окольными путями, через проходные, завешанные сохнущим дырявым бельем дворы на Трембацкую улицу -узенькую, кривую, грязную, будто не столичную, варшавскую, а расположенную в каком-нибудь глухом местечке, в черте оседлости.