– Чей это свиток?

– Мой.

– Читай.

Имширцао молчал. Увидеть этот свиток он никак не ожидал. А уж читать его… Нет, ни за что! Пусть лучше они снова бросят его в каменный мешок, пусть дни слагаются в месяцы, месяцы в годы, и память как и прежде покинет его, он позабудет то, что здесь записано, и станет, как и прежде, лишенным прошлого. Да, это очень страшно, но лучше молчать.

Меджа раздраженно напомнил:

– Я жду.

Имширцао отрицательно покачал головой.

– Ну что ж, – сказал Меджа, – я вижу, ты снова устал, – и, призывая воинов, хлопнул в ладоши.

Имширцао увели.

Вновь оказавшись в темноте, на дне колодца, он лег, закрыл глаза и стал думать о той, которая была, как и множество других ей подобных, красивой, ласковой, послушной. Другие уходили от него и быстро забывались, старели, терялись в покорной толпе. А эта, выпив хокку, навсегда осталась юной. Другим в день расставания Имширцао дарил богатые подарки, и они плакали, просили сжалиться над ними и обещали снова стать желанными. А эта… Он не мог ее понять. Ему казалось – вместе с ее смертью от него ушло нечто такое, что могло бы объяснить всю его бесконечную жизнь, все его заботы и страхи, надежды, сомнения. Он вспоминал ее слова и повторял их, тщетно пытаясь уяснить их тайный смысл. И, что ужаснее всего, он стал забывать их. Шло время, и память тускнела, терялась в тумане. Как удержать ее? Еще полгода, год – он окончательно забудет. И тогда…

Он до сих пор не мог понять, что надоумило его, но однажды он нарисовал – как мог – ее лицо, а рядом чашу, полную луну, закрытый глаз. Потом он научился рисовать и другие, более сложные знаки: страх, радость, столица, Верховный, Река, урожай. То есть хотел, чтобы эти всё новые и новые знаки отражали все происшедшие с ним события, всю его жизнь. Ведь только так он мог задержать свою жизнь в своей памяти, а в памяти – те такие странные и так поразившие его слова, которые он, может быть, когда-нибудь бы понял.