Шиш я его отыскал. Но толпа, — послушали бы вы как она стонала и стенала. Люди шатались, хватали себя за головы, цеплялись друг за друга, чтобы не упасть, и тащились к грузовику, где малый знай себе брал доллары и протягивал бутыли.

Тощий с блокнотиком закатил глаза, будто утка в грозу.

— О моя голова! — простонал он. — Что я вам говорил? О моя голова! — и он побрел, вытаскивая из кармана деньги.

У нас в семействе я всегда слыл за тугодума, но тут уж нужно быть воистину кретином, чтобы не сообразить, что дело нечисто. И что бы там Ма ни утверждала, я не такое уж наивное дитя. Я повернулся и глянул на крошку Пу.

Конечно, он стоял там. Жирная рожа его была цвета киновари, а глаза сверкали, что твои угли. Весь он раздулся вот-вот лопнет.

«Сонк, а ведь это колдовство, — сказал я сам себе как-то очень спокойно. — Ни за что бы не поверил, но. это самое настоящее колдовство. Только как?..»

И тут я вспомнил про Лили Лу Муц и слова и мысли дядюшки Лема. И начал я, так сказать, прозревать.

Толпа окончательно сошла с катушек. Теперь люди дрались за снадобье. Я едва пробился наружу к дядюшке Лему. Проталкиваясь сквозь толпу, я твердо решил: все, хватит мне вытаскивать его из разных историй. Тоже мне, доброе сердце. Если уж своей головы на плечах нет, этому ничем не поможешь…

— Нет, любезный, увольте, — говорил между тем дядюшка Лем Пу-старшему, — нет, я не стану этого делать. Ни за что.

— Дядя Лем, — говорю я ему.

Бьюсь об заклад, он подпрыгнул на добрый ярд.

— Сонк, — выдавил он, покраснел и виновато улыбнулся, а затем напустил на себя свирепый вид, хотя я и заметил, что у него от сердца отлегло. — Я же говорил тебе: не ходи за мной, — сказал он.