Он вытравил веревку до конца и повис, отпустил руки. Даже потянулся, разминая затекшие члены, так что соприкоснулись лопатки и, казалось, захрустели мышцы. Веревка, натянувшись, плотнее сжала талию. Его это не взволновало, терпеть любую боль он научился давным-давно.

Зачем он бежал, зачем пытается сохранить свою, никому ни нужную, в том числе и ему самому, жизнь?

Он вытянул из-под рясы кинжал, оценил его приятную тяжесть. Один взмах по веревке - и все. Будет закончен беспутный петляющий путь, хитросплетения которого вряд ли разберет самый кропотливый биограф, если б вдруг кому вздумалось описать его жизнь.

Клинок приятно холодил руку, веревка, натянутая точно тетива, приковала к себе единственный глаз.

Он не боялся смерти, он умирал множество раз. Его пронзали мечами и кинжалами (один раз даже вонзили в спину кухонный нож, какими повара разделывают мясо) и каждый раз он выползал из черноты преисподней, не успев понять: есть ли что там, за гранью? Его дважды топили, причем один раз засунув в вонючий тесный мешок, и его спасение иначе как чудо не расценить. Его травили, подбрасывали ядовитых змей, оставляли связанным посреди раскаленной пустыни. Ему, в битве при Мэссексе, достался по шлему такой молодецкий удар булавой, после какого не выживают, но он отделался лишь тем, что у него вытек глаз. Его бичевали до превращения спины в месиво и бросили в выгребную яму - спина до сих пор больше напоминает взмешенную копытами и подсохшую грязь, чем человеческую плоть. Однажды его пытались сжечь на костре, но рухнувший на землю ливень загасил пламя. Он переболел такими болезнями, о которых страшно и подумать, даже проказа слезла с него, едва лизнув руки своим жутким языком. Он никогда не цеплялся за жизнь, и она оставалась в его безраздельной собственности. А сколько людей умерли преждевременно, и только потому, что чересчур сильно хотели жить! Но и сам он свою смерть никогда не торопил, не позволяя убить себя кому бы то ни было. Он и только он, даже не Господь Бог, может распоряжаться собой.