Вода стремительно неслась в отверстие, туда же устремлялся плывущий по реке сор, словно публика к единственному выходу из театра. Хорнблауэр направил судно к середине отверстия. От волнения у него перехватило дыхание. Он почувствовал, как накренилось судно - нос пошел вниз, корма вверх. Теперь они летели вниз, вниз. Там, где кончался порог, вода с обеих сторон закручивалась в водоворот, но судно по инерции двигалось быстро, и потому хорошо слушалось руля. Хорнблауэр почувствовал мгновенное искушение просчитать математическую сторону дела, но у него не было на это ни времени, ни по-настоящему сильного желания. Нос судна рассек водоворот, поднимая фонтан брызг: паром закачался, но буксирные тросы вновь повлекли его вперед. Две секунды напряженной работы рулем, и вот они уже миновали водоворот. Паром заскользил по блестящей, покрытой клочьями пены, но ровной воде, и Хорнблауэр громко рассмеялся. Все это было просто, но так захватывающе, что он позабыл осудить себя за прежние сомнения. Дженкинс обернулся в седле и помахал в ответ.

- Горацио, ты должен пообедать! - крикнула Мария. - Ты оставил меня одну на весь день.

- Мы скоро будем в Оксфорде, дорогая, - ответил Хорнблауэр. Он старался не подать виду, что напрочь позабыл о существовании жены и ребенка.

- Горацио!..

- Совсем скоро, дорогая, - сказал Хорнблауэр.

Зимний вечер сгущался над пашней и лугом, над остриженными ивами, стоящими по колено в воде, над одинокими сельскими домиками и сараями. Хорнблауэру хотелось, чтоб это никогда не кончалось. Это было счастье. Бурная радость сменилась умиротворением, как гладкая поверхность воды сменила водоворот. Вскоре он вернется в иную жизнь, вновь окунется в мир войны и жестокости - мир, который он оставил в устье Северна и вновь встретит в устье Темзы. Как символично, что именно здесь, в сердце Англии, на середине своего пути, он на мгновение достиг вершины счастья. Неужели и коровы на лугу, и бегущие меж деревьев ручейки - тоже кусочек его счастья? Возможно, но не обязательно. Счастье исходило из него самого, и зависело от ещё более неуловимых причин. Хорнблауэр как божественную поэзию впитывал вечерний воздух. Тут он заметил, что Дженкинс, обернувшись, указывает вперед бичом. Момент ушел.