- Теперь я знаю, почему я так хотел, чтобы ты осталась, - говорит он. - Обычно мой завтрак ограничивается корнфлексом.

- Несчастное дитя! - сокрушается она. Он строит ей рожу.

Сваливая посуду в раковину, он спрашивает:

- И где расположены эти твои «Звуки босиком»?

- В Гардене, на Гриншоу. Надеюсь, ты не опоздаешь из-за меня?

Он смотрит на часы.

- Ничего, успею. Посуду можно помыть и вечером. Тебя подхватить с работы? Ты во сколько кончаешь?

- В полпятого.

- Вот черт! Я вряд ли смогу подъехать раньше, чем полшестого.

- Я подожду внутри, - обещает она. - Там я точно дождусь тебя с радостью.

Она все понимает, думает он, хотя и старается не показывать этого. Вслух же он произносит: «Неплохая мысль».

Насколько мысль неплоха, он убеждается сразу же, шагнув за порог. Там царят самые что ни есть семидесятые: тот чертов диктор был прав. К моменту, когда Том и Донна добираются до нижней ступеньки, они уже не держатся за руки.

Он обгоняет ее, но оборачивается, чтобы буркнуть:

- У меня не слишком много времени разъезжать по твоим делам.

- Я не просила об одолжении, - Донна стоит, уперши руки в бока. - Если ты так спешишь, скажи мне, где у вас автобусная остановка. Я и сама доберусь.

- Она… это… - спасает его только то, что он и в самом деле не знает, где останавливается автобус. Как большинство жителей Лос-Анджелеса, он без машины как без ног.

- Садись, - только и может сказать он. Да, в семидесятые она совершенно выводит его из себя. Сердитый стук ее каблуков говорит, что это чувство взаимно.

Он отпирает ключом правую дверцу и обходит машину. Он садится за руль, так и не распахнув дверцу Донне. Не сейчас. Он даже не смотрит, как она забирается в машину. Двигатель заводится с пол-оборота, педаль газа утоплена до упора. Не дожидаясь, пока двигатель прогреется, он тянется к рычагу кондиционера. Надо повернуть хроностат: обыкновенно по дороге он стоит на восьмидесятых - своего рода адаптация к климату в офисе.