Не иначе, как у музыкантов сердца полопались вместе со струнами, так внезапно обрывается эта сумасшедшая музыка. Клавдия смущенно присаживается на скамеечку, оглаживая сарафанчик на круглых коленях, а Костя оглядывается вокруг нездешними глазами.

Обувает он свои сандалии, достает мятую пачку "Примы", и курит, курит, курит, часто сплевывая на землю.

И молчит, молчит, молчит...

И вид у него такой, словно побывал он где-то, а где, про то ему говорить заповедано...

Чай уже совсем остыл, собирают со стола чашки-ложки, остатки нехитрого пиршества, расходятся неторопливо поселковые по квартирам и домам. Первыми уходят мужчины, тщательно загасив папироски, следом за ними расходятся женщины, проверив еще раз, не забыто ли что, все ли аккуратно убрано.

А из окна второго этажа "горелого" дома звучит им в спины печальный, скорбный и героический вальс "На сопках Манчжурии".

Зажигается свет в окнах, открываются форточки, и кричат матери, загоняя домой загулявшихся ребятишек:

- Петькааааа! Домооой!

- Колькаааа! Ужинааать, ухи оборвуууу!

- Сашкаааа, оболтус! Опять воды не принес?!

- Толиииик, кушаааать!

Нехотя появляются из своих секретных и потаенных мест мальчишки, неутомимый народ, которому сколько ни гуляй, все мало будет. Идут, пряча ободранные коленки, разбитые локти, прикрывая ладошками разодранные штаны.

Последней, с большим трудом, удается дозваться своего старшего Анастасии Николаевне Пантелеевой.

- Васькаааа! - голосит она. - Домоооой! Васькааааа!

Так надрывается она ежевечерне, потому голос у нее сиплый и басовитый. Наконец, откуда-то из-за сараев отзывается густым басом ее Васька:

- Идуууу, маманя! Я идуууу! Ту-тууууу! Я едуууу на паровозе!