Джамил мчался через поле под углом и скоростью, рассчитанными, чтобы раскачать два его любимых перехода сразу. Он инстинктивно оценил текущий волновой спектр еще когда наблюдал игру снаружи, и теперь знал, какие из его мод могут помочь голу, а какие ухудшат вероятность. Он рассекал мерцающие цветовые полосы, а ведущий подавал ему осязательные сигналы вдобавок к его визуальным оценкам и расчетам, позволяя ему чувствовать разницу между периодическим натяжением волны, сводящемуся к нулю колыханию туда-сюда, и мягкой, но настойчивой силой, означавшей, что он успешно вел ритм.

Чусэк настойчиво закричал ему: «Принимай! Два-десять!». Спектральные участки каждого игрока перекрывались с чьими-то еще, и следовало передавать амплитуду от человека к человеку, в то же время стараясь управлять ею у себя. «Два-десять» — гармоника с двумя максимумами поперек поля и десятью — вдоль, осциллирующая на 1160 мГц, заполнялась по мере того, как Чусэк закачивал в нее нежелательную амплитуду разных низкоэнергетичных мод. Задачей Джамила теперь было опустошить эту моду, отправив энергию во что-нибудь полезное. Моды с четным числом максимумов поперек поля были нежелательны для гола, поскольку имели узел — нулевую точку между максимумами — точно посередине обоих ворот.

Джамил махнул рукой в ответ и изменил траекторию. Почти десятилетие прошло с его последней игры, но все еще помнил запутанную сеть вероятностей наизусть: он мог одним движением осушить гармонику два-десять в три-десять, пять-два и пять-шесть, все — «с хорошей четностью», с максимумами вдоль средней линии.