Полуян с досадой оглянулся на него:

- М-м-м... Где лежать?

- В гробу! Лежать и... и разлагаться!

Полуян погрозил ему пальцем:

- М-м-м... Не надо, ты лучше пей!

- Да не хочу я пить!

- М-м-м... Знаешь, иди-ка ты отсюда!

Леванчук повернулся и, задевая худыми запястьями за обои, пошел в комнату. Он поспел как раз в момент, когда Фридман - не пьяный и не трезвый, а скорее благородно остекленевший - прощался с матерью покойного.

- А, Игорек... Пошел уже?.. Как же теперь без Гриши? Как же? - мать, встав, неловким движением пригребла к себе Фридмана за затылок и стала с ним вместе раскачиваться, как прежде раскачивалась с покойником.

- Теперь вот иди, иди... - говорила она, не отпуская его.

- Да, пора уже... На работу завтра рано... Я вот что хотел: часы бы мне забрать... - сказал неловко Фридман.

- Какие часы?

- Позолоченные, "Seiko"...

Мать непонимающе заморгала и выпустила затылок Фридмана.

- Я давал Грише часы... тогда... весной... Увидел их на мне и загорелся. Вы же знаете, как он всегда загорался, - поспешно пояснил друг детства.

Мать молчала.

- Вон и Катя подтвердит, что это мои часы... Я бы ничего, но они почти тысячу двести... не рублей... - Фридман, испытывая жуткое неудобство, оглянулся на вдову.

Мать наконец поняла.

- Вот оно как... Нет уже твоих часов, - сказала она.

- Как нет? - растерялся Фридман.

- А куда ты смотрел, когда прощался?.. Куда? Знала я, что они твои? Я их уже после морга ему надела, чтоб не сняли... Ты сколько раз к гробу подходил? Завела я их еще...

Фридман покраснел. "Как это все нелепо. Эта смерть, мои слова и то, как мы себя ведем... Как нелепо! Как я нелеп!" - подумал он.

Он хотел уже отойти, как вдруг к нему боком подскочила раскрасневшаяся вдова. Видно было, что она выпила лишнего и душа просит ссоры.