— История и впрямь интересная, — заговорил он снова, обращаясь скорее к себе, чем к гостям. Потом взгляд его обратился к тощему хмуроватому щеголю, сосредоточенно крутившему свой бокал вокруг пламени толстой свечи. — Доминик, вы же помните тетушку моей матери, Серену?

— Я помню всех наших родственниц с этой стороны, — самодовольно объявил Доминик. — Удивительные создания! О многих из них моя матушка, например, и говорить не хочет — ей они кажутся нереспектабельными. Так что же с того? Ведь респектабельность — сплошное занудство!

— Да… там все леди, как на подбор, с огоньком, и я всегда этому изумлялся. Они оживляли семью, чего никак нельзя сказать об их муженьках. Нет среди них ни пиратов, ни искателей приключений. И надо же — эти простые, крепкие, зажиточные селяне отчего-то тянулись к сумасбродным девицам. — Граф скорбно вздохнул. — Такова, Доминик, была и старушка Серена…

Доминик кивнул с подчеркнутым неодобрением, маскировавшим своеобразную гордость:

— Я не встречал женщины, которой ее имя подходило бы меньше.

— О да, и эта вот гугенотка всем доставляла немало хлопот, — тихо рассмеялся хозяин. — В последний раз я видел ее скачущей на жеребце по Костволдсским холмам. Местные жители были просто скандализированы. Ей запретили участвовать в состязаниях, и она разозлилась, Заявила, что спорт для нее слишком пресен, и унеслась… в туманную даль.

— Уиттенфильд… — напомнил все тот же округлый гость.

— Ах, ну да, зеркало. — Граф с задумчивым видом приложился к портвейну. — Зеркало досталось нам от нее. Конечно, это наследство, фамильная ценность. — Он вновь замолчал, чтобы сделать новый глоток. — Говорят, оно венецианское, ему лет триста пятьдесят… или чуть меньше. Рама появилась позднее. Марсден, оценщик, решил, что она австрийской работы.

— Венгерской, — пробормотал шестой гость, но его никто не услышал.