И кто знает, сколько ее сокурсниц будут втихомолку смеяться над ее мечтами о триумфах на концертной и оперной сцене. Килашандра была весьма тщеславна, и это требовало для нее избранной профессии, а никак не скромной. Она предвкушала свой успех, и звездные сцены были только вопросом времени. Еще сегодня утром она шла на прослушивание с такой уверенностью, что ей предстоит стать солисткой, как будто она уже была звездой. Она вспомнила благосклонные лица экзаменаторов, один из которых рассеянно кивал ритму заданных арий. Она знала, что тщательно придерживалась темпа, и они отметили эту ее способность. Как они могли при этом смотреть так… так импрессивно? Так ободряюще? Она хотела бы полностью стереть из памяти утреннее фиаско.

Как они могли вынести ей такой вердикт?

Голос не подходит к динамике оперы. Неприятное произношение слишком заметно. Хорош для пения с оркестром и хором, где дефект не будет заметен. Имеются задатки сильного хорового руководителя… Студентку необходимо отговорить от работы соло.

Несправедливо! Нечестно! Как могли позволить ей зайти так далеко, дать ей обмануться, а затем срезать на предпоследнем экзамене? И предложить, как подачку, руководство хором! Какое позорное унижение!

В ее мучительных воспоминаниях промелькнули лица братьев и сестер, говоривших, что она «визжит во всю глотку», смеявшихся над ней, над тем, что она часами выбивает одним пальцем ритм упражнения и пытается «понять» хоть что-то из диких гармоний инопланетной музыки. Родители радовались ее выбору профессии, во-первых, потому, что обучение финансировала планетарная система образования; во-вторых, эта профессия могла поднять их собственное положение в обществе; в-третьих, девочка, похоже, имела поддержку со стороны ее прежних вокальных и инструментальных учителей. Ох уж эти учителя! Не неуменью ли одного из них она обязана изъяном в своем голосе еще на ранних стадиях занятий? Килашандра билась в агонии жалости к себе.