Но этого им было мало. Они стремились, узнав Уста Мазумака и его Глаз, увидеть также и его Чрево. И вот дон Эстебан шепнул товарищу, что видит что-то. Гуилельмо напрасно оглядывался из-за его плеча. «Что там?» — спросил он.

Вдруг в глубине показалось висящее в воздухе призрачное, огромное лицо, с опущенными глазами. Дон Эстебан закричал. Это был нечеловеческий крик, но Гуилельмо понял слова. Его товарищ призывал Иисуса и Божью матерь, а такие люди, как дон Эстебан, произносят эти имена только лицом к лицу со смертью…

Доктор Вантенеда замолчал и откинулся в кресле. Затаив дух, Веланд ждал конца рассказа.

— В верхнем течении Аракверити индейцы — охотники на рогачей — выловили белого человека. К плечам у него была привязана надутая воздухом шкура буйвола, спина изрезана, а ребра выломаны в стороны, наподобие крыльев. Индейцы, опасаясь войск Кортеса, пытались сжечь труп, но им помешала конница Понтерона, прозванного Одноглазым. Труп доставили в обоз и опознали в нем Гуилельмо. Дон Эстебан исчез бесследно.

— Откуда же известна эта история? — проскрежетал чей-то голос. Веланд оглянулся. Неверное пламя свечей освещало лимонно-желтое лицо с бескровными губами.

— Вначале я повторил рассказ старого индейца. Он говорил, что Мазумак своим Глазом видит все. Может быть, он выражался несколько метафорически, но в основе был прав. Это было начало XVI века, и европейцы не слишком много знали о возможностях, скрытых в шлифованных стеклах. На голове Мазумака и в его Чреве стояли гигантские куски горного хрусталя, созданные ли силами природы, обработанные ли человеческой рукой — неизвестно. Глядя в один, можно было видеть все, что делается вокруг другого. Это был своего рода телевизор или, если хотите, перископ, составленный из двух зеркальных систем, удаленных друг от друга на тридцать три километра. Индеец, стоявший на вершине Головы, видел святотатцев, вступающих с Чрево Мазумака. Быть может, не только видел, но и мог вызвать их гибель.