– Ты рисовал? – отрывисто спросил вождь.

Художник отложил рыбу, которую потрошил.

– Я рисовал, – ответил он. – Я – рисующий людей и зверей.

– Зачем ты рисовал? Я не велел.

– Я люблю. Я решил сам, потому что ты не велишь, а я люблю.

Вождь сдержался.

– Зачем ты рисовал такое? – спросил он, пряча руки за спину. – Это самое вредное, что ты нарисовал.

– Я рисовал, что видел. Я рисовал, что думал.

– Ты рисовал, как медведь вас ел.

– Да.

– Некоторые уже видели, и некоторые еще увидят. Мы сотрем, но некоторые увидят, пока мы не сотрем. Они никогда не решатся войти к медведю. Он страшный.

– Да, – подтвердил художник, – он страшный.

– Ты для этого рисовал?

– Нет.

– Для чего же ты рисовал?

– Я не мог не нарисовать.

Вождь задумался, морща лоб.

– Ты испугал все племя, – сказал он.

– Я не думал об этом.

– О чем ты думал?

Художник помедлил.

– О себе. Когда я рисую, я всегда думаю о себе и о том, чего хочу. И что люблю. Я думал о том, как мне больно. И еще я думал о растирающем глину.

Вождь быстро оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь их разговор, и резко спросил:

– Тогда почему медведь похож на меня?!

Художник молчал. Об этом он не знал.

– Я сразу понял, – сказал вождь. – Ты хотел сделать мне плохо.

– Нет, – ответил художник безнадежно. – Я не люблю делать плохо. Я люблю делать хорошо.

– Тогда ты пойдешь и сотрешь, – сказал вождь. – И нарисуешь все не так, потому что так страшно. Твой медведь – страшный.

– Он не мой медведь. Он сам медведь, и был такой.

– Ты нарисуешь другого. Ты нарисуешь маленького-маленького медведя и больших-больших охотников с большими-большими копьями. Тогда никто не станет бояться. Я сам буду водить охотников смотреть на твою картину. А потом велю им убить медведя.