— Ты зачем меня вызвал? Лень было подняться ко мне?

— Сидеть — пьяным не будешь. Потом, гулять нужно каждый день автоматически. И мастерская наверняка всеневозможно накалилась…

— А где остыло, забодай тебя комар?! Жарит так, что жопу сморщило!

— Фу! Ты же законодатель в области изящного. Учись говорить важно…

— Это как?

— Каком кверху. Сказанное должно было иметь такую форму. Э-э… коль скоро всеусердный солнца пыл угаснет, э-э… оруже-в-носец достославный…

— Уконтрапопится бодать.

— Не сбивай. Благоволеньем вышним, вверяемые страстности Эроса, румянещего день пределов рая…

— Не, не, давай переделаем. Румянещего день пределов рая. Вверяемся запалу прераспутного Эроса, так что морщит попугая, наблюдавшего с утёса.

— Попу Гая, который Юлий Цезарь?

— Другого. Пылает страстью день Эроса, так что морщит попу гея, приобнявшего матроса.

Посмеялись оба.

— Ничего-о, через полчаса можно будет жить.

В самом деле, снизу от Москвы-реки ощущалась, нет, еще не прохлада, но уже и не душная безнадежность уходящего дня, давшего, наконец, отдых своим крыльям.

— Притащил работенку из общественного стойла, молодчик?

— Нет, деканату не нужно оформления. Положительно, вы сегодня дурного мнения обо мне. А вот завтра, шевалье, эдак в шесть-семь часов могу я с сельской простотой попросить о встрече?

— Что за прибамбасы? — подлетев бровью. — Призаходи в любое время. Всегда рад тебя видеть.

— Я не один приду. Понимаешь, когда я продал Наркисовичу, что мы с тобой земляки-однокорытники, и даже интимно, что к холодному пиву, согревающему душу, неровно дышим… прости уж… — малость замялся. — Короче, шеф послал меня договориться о приватной беседе.

— Папакараха! Так, Лузин, соблаговоли объяснить пречистыми устами, зачем я понадобился твоему профессору кислых щей?

Нордический товарищ похлопал мулатскую спину парапета.