— Ты царица. А главное — аранхина. Их всегда считали мудрыми независимо от возраста.

— Иногда я чувствую себя полной дурой. И я уже устала от всех этих жалоб.

— А я от зодчих и мастеров с их бесчисленными проектами, — вздохнул Тамран. — На всё нужны деньги, а сейчас столько народу бедствует…

— А ещё больше бездельников, — добавил он, помрачнев. — Многие почему-то считают, что царь — это добрый дядюшка, который должен всех одаривать звонкой монетой. В последнее время у меня такое чувство, будто страна состоит сплошь из вдов, сирот и смертельно больных… Из тех, кто совершенно не в силах себя прокормить.

Вообще-то жаловался Тамран редко. И старался казаться весёлым. Примерно так же вела себя и Ариэна. Царская корона оказалась тяжелей, чем они о6а думали, и они стыдились признаться в этом не только друг другу, но и самим себе. И ещё они не хотели лишний раз друг друга расстраивать. Именно поэтому Ариэна так и не сказала Тамpaнy, что её больше всего угнетает в беседах с женщинами.

Многие из них приходили к ней не столько за советом и денежной помощью, сколько в надежде узнать будущее. И когда очередная посетительница, многозначительно глядя на царицу, говорила, что не знает, как жить дальше, Ариэне хотелось провалиться куда-нибудь вместе с громоздким инкрустированным креслом, в котором было так неудобно сидеть. Она вообще терпеть не могла этот огромный зал для аудиенций, где каждое слово звучало, как удар по медному диску, и, подхваченное гулким эхом, взмывало вверх, постепенно затихая в сумерках среди колонн. Светильники были установлены примерно в трёх димерах от пола, так что высокий потолок терялся в полутьме. После захода солнца она сгущалась и спускалась всё ниже и ниже, но днём Ариэна чувствовала себя здесь ещё более неуютно, чем вечером.