Валерия скользила по комнате. Тяжёлые, украшенные драгоценными камнями, витые шнуры бахромы на её юбке медленно извивались, словно сытые змеи. Она была красива безличной красотой обновлённых; лицо её покрывала искусная, возбуждающая и соблазнительная роспись. Сейчас я хотел её больше всего на свете. И с самой первой нашей встречи, после первого мимолётного флирта, я знал, что между нами стоят только псы.
Уэллспринг тронул меня за плечо. Пока я стоял, восхищённо глядя на Валерию Корстштадт и изнывая от вожделения, он закончил свои философствования; его, аудитория рассосалась.
— Долго ещё, сынок? — спросил он.
Вздрогнув, я автоматически взглянул на наручные часы:
— Осталось всего двадцать минут, Уэллспринг.
— Отлично, сынок. — За Уэллспрингом водилась слабость: он любил пользоваться старинными словечками вроде вот этого «сынок». — Когда псы уберутся, нынешний вечер будет принадлежать только тебе. Я тоже уйду, чтобы не затмевать час твоего торжества. Кроме того, меня ждёт Матка. Ты принёс с собой то, что ей причитается?
— Ваши пожелания исполнены в точности, — сказал я, отлепил от бедра пластырь, достал из-под него коробочку и передал её Уэллспрингу.
Он ловко приподнял своими сильными пальцами тугую крышку, заглянул внутрь, помолчал секунду и, громко рассмеявшись, воскликнул:
— Боже! Какая красота!
Затем он резко убрал коробочку в сторону. Дар Матке заблистал в воздухе над нашими головами. То был искусственный самоцвет, размером с детский кулак, грани которого сверкали зеленью и золотом эндолитического лишайника. Драгоценный камень медленно опускался вниз, вращаясь и отбрасывая на наши лица маленькие цветные зайчики.