— Кто таков? Ты знаешь?

— Нет. Купец, видать, иноземный.

— Сейчас придет державный, сокол наш ясный… чтоб ему! Сам все объяснит.

— Докатилась Расея! Басурмане поганые уже в боярскую думу без зазрения совести лезуть…

— А вы слыхали? Прошка — писец пропал. Пошел с царем-батюшкой шпиёна иноземного допрашивать и сгинул.

— Ну пропал и пропал. Нам-то что? Ты не вздумай державного об ём спрашивать. У царя-батюшки, я слышал, с утра настроение и так не ахти. Достанется нам на орехи.

— Сейчас опять чаво-нибудь требовать будет.

— Может, случилось чего?

— Да кто ж его знает?

— А я думаю, просто вожжа под мантию попала. Чай, не впервой. Не с той ноги встал. Не в духе, и все!

— Как бы как в прошлый раз не получилось, — Тучный боярин потрогал шатающийся зуб.

— Да, рассерчал он надысь крепко. Три посоха об нас обломал, а потом скипетром охаживать начал. Потом его пришлось кузнецам в перековку отдавать. Дугой согнулся.

— Ас чего все тогда началось? Я ить первый от него посохом словил, в дальнейших дебатах не участвовал. Ничего не помню. Так чего было-то?

— Неужто забыл, Буйский? Мы ж ему, родимому, в пятистах золотых на какую-то пищаль иноземную отказали.

— Что за пищаль?

— Аглицкая, мудреная. Винто… винторе… короче, бают, что в ей ядро с винтом. Мы ему: царь-батюшка, на фига нам ядро с винтом за такую цену? Ну тут он и осерчал.

— Да-а-а… грозен наш царь. А ну как и сейчас за старое возьмется?

— Да-а-а… в сердцах запросто зашибить может. Пора посохи прятать.