«Жалкие крысы! — ревет белокурый гигант. — И вы еще называете себя солдатами?»

Но призрачная белизна действительности поглотила краски прошлого, и Тенака вздрогнул. Он подошел к колодцу, где валялось старое ведро, все еще привязанное к полусгнившей веревке. Он бросил ведро в колодец, проломив лед, вытянул наверх и отнес к изваянию.

Краска поддавалась с трудом, и Тенака старался битый час, дочиста отскабливая камень своим кинжалом.

Наконец он соскочил на землю и полюбовался делом своих рук.

Даже Дракон без краски казался жалким, утратившим былую гордость. Тенака снова вспомнил Ананаиса.

— Может, оно и к лучшему, что ты умер и не дожил до этого, — сказал он.

Зарядил дождь — его ледяные иглы кололи лицо. Вскинув котомку на плечо, Тенака побежал к заброшенным казармам. Дверь стояла открытая, и он вошел в бывшие офицерские помещения. Крыса шмыгнула из-под ног, но Тенака, даже не взглянув на нее, двинулся дальше по коридору. Он закинул котомку в свою старую комнату и хмыкнул, увидев, что в очаге лежат дрова.

В последний день перед уходом кто-то пришел сюда и сложил поленья в очаге.

Декадо, его адъютант?

Нет. Он не был способен на столь возвышенный жест. Декадо был злобным убийцей, которого держали в рамках только железная дисциплина «Дракона» и его собственная неколебимая преданность полку.

Кто же тогда?

Вскоре Тенака бросил перебирать в памяти лица. Все равно он никогда этого не узнает.

За пятнадцать лет дерево, надо думать, высохло так, что будет гореть без дыма. Тенака добавил растопки, и огонь занялся быстро.

Повинуясь внезапному порыву, он подошел к стенной панели, за которой был тайник. Дверца, когда-то тихо открывавшаяся при нажатии на нужное место, теперь заскрипела на ржавой пружине. За ней, на месте давным— Давно вынутого камня, имелась ниша. На задней стенке было написано по-надирски:

Тенака улыбнулся — впервые за много месяцев, и бремя у него на душе стало чуть полегче. Минувших лет как не бывало — он снова увидел себя молодым, прибывшим в «Дракон» прямо из степей, снова почувствовал на себе взоры своих новых товарищей-офицеров и ощутил их едва прикрытую враждебность.