Хотя бы одну ноту из ее удивительной музыки…

– Неплохо, – делаю смешные глаза. – Это что-то из Шуберта, да? – и сам себе киваю. – Ну конечно из Шуберта, я сразу узнал! Особенно вот это место: «Та-да-да-дамммм»! – и я провожу ладонью по траве, пародируя ее движения и отрывая травинку на финальном «дамммм».

Она морщится как от боли. Нет – две горизонтальных морщинки на лбу, крепко сжатые скулы – скорее как от звука режущего слух. Так морщился бы я, если бы кто-нибудь рядом со мной провел ножом по стеклянной поверхности.

Видимо, пародия оказалась жалкой.

– Что, совсем ничего? – безнадежно спрашивает она.

– Ни единого звука, – честно признаюсь я…

…Мы молчим уже минут двадцать. Два раза она набирала воздуха, чтобы заговорить, на лице ее явственно проступала решимость, но ничего не происходило.

Я смотрел на нее, то открывая, то закрывая глаза, видел все терзающие ее чувства. Чуть прищуренные глаза – грусть. Опущенная левая бровь – неуверенность. Изогнутые плавной буквой S губы – ощущение неизбежности.

В каком-то виде отголоски этих чувств я видел в ней еще три встречи тому назад. Просто сейчас они, похоже, достигли своей «точки кипения».

И это хорошо.

Я искренне хотел бы помочь ей выйти их этого положения, но не мог. Она должна все сделать сама.

Чтобы потом быть уверенной, что инициатива исходила именно от нее.

Она в третий раз делает глубокий вдох и начинает:

– Ты знаешь… Мне кажется, будет лучше, если больше не будем встречаться. У нас ведь все равно нет будущего. Если не сейчас, то через месяц точно…

– Хорошо, – на самом деле я не испытываю чувств, которые изображаю. Просто я должен подыграть ей. – Раз ты все уже решила за нас обоих…

– Не говори так! – она пододвигается ближе, начинает гладить мою ладонь в неосознанном желании поделиться своей последней нежностью. – Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Просто я не могу так. Ты же видел, я пробовала… – замолкает, утыкаясь лицом в мою грудь. Лицом, на котором через несколько секунд оставят свой след первые слезы. – Я не знаю, что говорить…